Posts tagged ‘Игумен Нектарий (Морозов)’

ВЕЛИЧАЙШИЙ ИЗ ДАРОВ

Вера… Величайший дар и величайшее достояние, то, без чего невозможно не только угодить Богу, но и вообще – помыслить, что Он есть, существует. Дверь в иной, прекрасный, не подверженный тлению мир, способность видеть невидимое, осязать неосязаемое, познавать непознаваемое.

Как легко, как радостно жить, когда и она – живая, эту жизнь пронизывающая, наполняющая смыслом, одухотворяющая, определяющая ее всю, а точнее – просто выводящая за пределы того, что здесь, и поставляющая перед реальностью того, что там! Она дает силы переносить любые трудности, справляться с самыми серьезными испытаниями, утешает, укрепляет, позволяет идти по вздымающимся волнам всегда волнующегося житейского моря, не страшась потопления в них.

И как же, напротив, тяжело, когда вера оскудевает! Всё разом меняется. Исчезает это удивительное ощущение свободы, простора, которое и в самых стесненных обстоятельствах подает искренне верующей душе Господь. Напротив, чувствуешь себя каким-то замученным, загнанным зверьком, преследуемой людьми и демонами жертвой. И действительно становишься таким! Оскудевает вера – и изнемогает надежда; оскудевает вера – и теряет силу любовь. Вечность больше не воспринимается как то, на пороге чего ты уже стоишь, она вообще не ощущается как реальность. И Бога уже не чувствуешь как Того, Кто всех ближе, Кто один знает тебя, как никто, ценит, дорожит тобой. И люди становятся какими-то плоскими, ненастоящими. И жизнь…

Всего этого не знает человек не веривший, ему не с чем сравнивать то, как он живет, другая жизнь – жизнь, наполненная и преображенная верой, – ему ведь неведома. Но когда ты, напротив, успел изведать, опытно узнать ее, а потом утратил, «выпал» из нее в «обычную», «простую», «конечную»… Вот это беда, это несчастье >>>

СКРЫТАЯ РАДОСТЬ

Фото: архиепископ Вологодский и Великоустюжский МаксимилианИ вот в субботу, за всенощным бдением, на полиелее смотрю на икону святителя Григория Паламы и думаю об удивительной его жизни, том Фаворском свете, природу которого он так премудро изъяснил и в котором пребывал сам — изменяясь, просветляясь, «устремляясь горе». В какой же благодати он жил! И словно какое-то острие кольнуло сердце: но как же он тогда и исстрадался!

Да и не только он, а и вообще любой из тех, кто со временем из раба соделался другом Божиим, Его угодником, Ему, насколько возможно это для человека, уподобился. О ком бы ни говорили мы: о мучениках и страстотерпцах, о святителях и преподобных, о праведных женах и Христа ради юродивых, всем им пришлось пострадать. Просто страдания эти были очень различными: иногда телесными, иногда душевными, доставляемыми иногда от неблагонамеренных людей, а иногда от бесов, злобных и бесчеловечных.

Но никто, решительно никто, как говорит преподобный Исаак Сирин, «не восходил на небо, живя прохладно». И из того познавалось и познается, свидетельствует он же, что человек особенно промышляем от Бога, когда Господь посылает ему непрестанные печали. И еще к этому прибавляет авва Исаак, что нет другого пути приближения ко Христу, кроме пути скорбей >>>

О БЛАГОЧЕСТИИ ВНЕШНЕМ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО…

Фото: Т.Кувшинова

Недавно зашел у меня разговор с сотрудниками о темах для следующего номера нашего журнала, и предложена была в числе прочих такая: «Внешние проявления благочестия — подлинного и ложного». Сначала я по инерции было согласился, что да, дескать, стоит лишний раз об этом поговорить. Потом решил все же свериться с автором идеи — а одинаково ли мы понимаем, о чем идет речь. Выяснилось, что думали мы примерно об одном и том же. Например, о храмах, на дверях которых висят объявления: «Женщинам в брюках и без платков вход воспрещен». Или о «шиканье» уже в легенду превратившихся «бабушек» на молоденькую девушку, в чрезмерно короткой юбке зашедшей в церковь. Или о людях, которые так истово крестятся в храме и так низко и сосредоточено кланяются, что и службы самой не слышат, и, упади кто рядом в обморок, не заметят, не говорю уже, не помогут.

И я тоже уже готов был согласиться: с примерами такими сталкиваться, конечно, приходилось, слов нет, и сколько раз! Только вот…

Только вот лично мне кажется, что эта проблема больше в прошлом или постепенно отходит туда. А в настоящем куда актуальней другая.Проявлений благочестия, о которых речь, внешних то есть, стало настолько меньше, что уже об этом впору задуматься, а не о том лишь, подлинные они или ложные. Да и то — кто, кроме Господа, в подлинности и ложности разберется и верно рассудит?
Было время, когда для православной девушки нормой казались юбка до пят и платок, надвинутый на лоб, а для молодого человека — засаленные нечесаные волосы и всклокоченная борода. Время, когда, входя в храм, правилом было трижды в пояс поклониться, а оказавшись среди людей, подкрепляющихся пищей, всем бодро пожелать: «Ангела за трапезой!» и услышать в ответ такое же бодрое и жизнерадостное «Невидимо предстоит!». И после этого придирчиво исследовать упаковку с печеньем на предмет того, есть ли в нем яичный порошок или маргарин или что-то еще, чего нельзя в среду-пятницу-пост и чего не заметил благословивший трапезу священник. Была пора, когда на исповеди человек со слезами каялся в том, что поторопился при чтении правила или по болезни не все свои обычные поклоны положил >>>

С НАДЕЖДОЙ НА ВСТРЕЧУ

Время от времени в жизни каждого из нас бывает, наверное, момент, когда хочется оглянуться и подвести некоторые итоги, дать, по крайней мере, самому себе отчет: что успели мы в жизни хорошего и важного сделать. Или хотя бы так: что с нами в жизни важного, хорошего произошло? И вот вроде бы уже прожито и сделано что-то — и то, и это, и что-то еще… А чем похвалиться, не знаешь — нечем. И в том какой-то недостаток, и в этом изъян, и еще что-то — совсем никуда не годится. Что же до происходившего… Многое происходило, но и из этого что выделить, что на первое место поставить, не всегда сразу поймешь: одно с другим спорит, соревнуется, соперничает. Впрочем, нет, есть то, с чем ничего в ряд не станет. Встреча. Самая главная в жизни. Решающая. Поворотная. Встреча с Богом. Наш собственный праздник Сретения. Мы можем не помнить его дату, не иметь его «иконы», запамятовать какие-то связанные с ним обстоятельства. И все равно — если этот день был, если встреча состоялась, то все не зря: есть точка, из которой наша жизнь может уже не развиваться по горизонтали, а превратиться в вертикаль, в которой время соприкасается с вечностью, а сама вечность приоткрывается для нас.

Когда я думаю об этой встрече, меня всегда переполняют два очень сильных, противоречивых чувства.

Первое — радость. Я понимаю, что ничем этой милости Божией не заслужил, но, тем не менее, сподобился. И ею — живу.

Второе — скорбь. Скорбь о тех людях, которые встречи с Богом не пережили: о тех, о ком я знаю очень мало, в большей степени — о тех кто мне знаком, еще более — о тех, кто мне близок и дорог. Здесь — особая боль… Я смотрю на них и мне страшно — за них и вместе с тем за себя. За них — потому что без Бога нет жизни, есть только постепенно надвигающаяся, неотвратимая смерть. За себя — потому что, глядя на них, я думаю: «Ведь и я мог бы, как они, по-прежнему существовать в этой не имеющей подлинного наполнения и смысла пустоте, каковой является без Бога человеческое бытие!».

Я не ищу объяснения тому, что приносит мне эту нечаянную в полном смысле слова радость — я просто благодарю за нее >>>

БОЯЗНЬ РАЯ

Фото: Гена МихеевПодходит ко мне на днях на исповеди молодая девушка (я знаю ее уже лет 10, с тех пор как она пришла в храм с мамой смешной и трогательной первоклашкой) и говорит:

– Я на самом деле не исповедоваться хотела. Просто сказать… Вы знаете, я часто думаю о будущей жизни и очень ее боюсь…

Я уже готов ответить ей на это, что каждый православный человек, искренне верующий в Господа, трудящийся над собой, кающийся в своих грехах, причащающийся Святых Христовых Таин, не должен бояться смерти. Нет, страх Божий он обязательно должен иметь, но панически, до дрожи бояться за вечную свою участь ему нельзя. Потому как необходимо уповать на милосердие Божие, на все превосходящую Христову любовь…

Все это моментально проносится в моей голове, и немудрено: ведь и самому приходится думать о том же, и очень часто. Впрочем, как выясняется, не о том же >>>

«ДА» И «НЕТ»

«Да будет слово ваше да, да; и нет, нет…» (Мф.5:37). Что за добродетель, одна – в двух диаметрально противоположных по смыслу словах? Только в том она, чтобы не раздваивалось сердце наше, чтобы не было в нем лукавства? Чтобы, «да» говоря, «да» и думали? И чтобы, «нет» отвечая, «нет» помышляли? Или же есть еще какой-то смысл в этом евангельском речении? Есть, кажется, потому как всякая заповедь Господня «широка зело» (Пс.118:96), и много в ней смыслов и глубин обретается сердцем, ищущим воли Божией.

Часто ли случается нам эти слова произносить? Часто… А умеем ли мы на самом деле говорить – «да» и «нет»? Понимая, отдавая себе до конца отчет в том, что значат они, направляя при этом рождающее их сердце не по собственной его воле, а по той самой воле Божией?

Если спрашивают нас люди лишь о каких-либо фактах – нашей жизни или окружающей действительности, то по совести христианской остается лишь сказать правду: подтвердить их мнение или опровергнуть, даже если нам это почему-то и бывает не с руки. И нелегко это всего чаще. Это – о лукавстве и нелукавстве.

Но можно коснуться и другого – не фактов, а готовности нашей. Готовности откликнуться на обращенную к нам просьбу, высказанное (а порой и невысказанное) пожелание или повеление даже. Или – неготовности.

Кому незнакомо: ты усталый, замученный, хлопот, забот не счесть, проблемы – одна на другой сидит и ею погоняет… Думаешь: хоть бы помог кто! А вместо этого спрашивает тебя друг, товарищ по работе, начальник, прохожий на улице: «А ты бы не мог?.. А вы бы не могли?..». И ты еще не знаешь даже, о чем речь, но ответ готов: «Нет! Оставьте меня все в покое, нет у меня ни сил, ни возможности…». Иногда он тут же попадает на язык и с языка срывается – словами резкими и обидными, или просто – отрывистыми, холодными, недружелюбными. Иногда успеешь его удержать, но взгляд еще красноречивей выдаст все, что сказать хотелось >>>

РАССТОЯНИЕ МЕЖДУ НАМИ И БОГОМ

Каково расстояние между нами и Богом? Не между нашей греховностью и испорченностью и Его святостью и совершенством. Не между нашей ограниченностью и ничтожеством и Его величием и всемогуществом. Не между нашим неразумием и Его премудростью. Нет. Между нами и Им – какое расстояние, его как измерить?

Многие святые отцы говорят, что нет никого и ничего ближе нам, чем Господь. Кто-то из них даже употребляет такое сравнение: «Знаешь, как близок воздух к нашему телу? А Господь к нам еще ближе!» И порой мы действительно это ощущаем, в какие-то особые моменты: иногда совершенно неожиданно, нечаянно, иногда же, наоборот, ощущение это приходит, когда мы сознательно призываем Его имя в своей скорби.

Но чаще всего мы чувствуем, что есть что-то, что нас от Бога отделяет, какое-то расстояние, какая-то преграда. И расстояние это постоянно меняется: то сокращается, то возрастает. И преграда то опускается к земле, становится, что называется, вровень с порогом, то вырастает до небес.

Что это за расстояние, что это за преграда? У кого узнать, у кого спросить? Можно у Господа спросить, а можно и у себя… Ведь мы о расстоянии и преграде этих многое знаем – не все, но многое, правда. Ведь и то, и другое – мы сами.

Кто-то считает, что его от Бога отделяет и удаляет мир. Но это ложь. Не мир, а наше отношение к миру, наша страстная к нему привязанность, увлеченность им, любовь к нему. Та самая любовь, ради которой мы так часто отвергаем любовь Божию >>>

ЧЕГО МЫ ИЩЕМ У БОГА?

Вход Господень в Иерусалим. Икона из монастыря Ватопед, АфонВстреча человека с Богом – всегда таинство, удивительное и непостижимое. Это главная встреча в жизни, и оттого, состоялась ли она, точнее – заметил ли ее человек, зависит все: и сама эта земная жизнь и в еще большей степени – жизнь будущая.

Всё Евангелие наполнено картинами, примерами таких встреч. И радостных, спасительных, как для плачущей у ног Христа блудницы или пришедшей к колодцу самарянки. И бедственных, гибельных, как для тех книжников и фарисеев, сердца которых разрывались от злобы и зависти, когда они слышали обличающий их голос Спасителя.

Но точно так же открыты подобные примеры нашему взору и сегодня. Особенно – взору внимательного, любящего свою паству священника. Ему постоянно приходится это видеть: как обретает Бога человек, как зарождается в нем новая, христианская жизнь, такая светлая, такая необычная. Но случается видеть и другое: как эта жизнь постепенно угасает и как отходит человек – не только и не столько в действительности от Церкви, сколько от Того, Кто его туда привел, Кто есть самое Главное в ней. От чего это зависит – движение к и движение от, приближение и удаление? Можно вновь сказать, что это таинство, что причины этого движения заключены в сердце человека, глубоко сокровенны в нем. И это правда. Но… Не зная тайн чужого сердца, разве не должны мы знать тайны сердца собственного? Разве могут быть они сокрыты и от нас?

Из опыта своего – и священнического, и «просто человеческого» – скажу… Мне кажется, что всем нам – верующим, церковным людям – очень важно вглядеться в себя и понять: как, с чем, почему пришли и приходим к Богу лично мы, чего ищем, чего просим у Него? И мы слышали о Его дивных чудесах, совершающихся в Его Церкви, и наши глаза видели, хотя бы отчасти, хотя бы в самой малой мере, эти чудеса – порой и в нашей собственной жизни. Наши измученные души вблизи Него отогреваются, обретают отраду, успокоение; у Него находим мы убежище от жестокости мира, от его грязи, подлости, от его растления. У Него находим помощь в наших многочисленных нуждах, утешение в скорбях >>>

НОВЫЙ ГОД. ВОЦЕРКОВЛЕНИЕ

Фото: mitropolia.kzМы все, придя, кто-то раньше, кто-то чуть позже в храм, обязательно сталкивались с этой проблемой: а что нам делать со всем багажом прежней, такой неправильной, такой греховной жизни, которая протекала вне Церкви, которой мы жили без Бога? И также практически все допускали одну и ту же ошибку: далеко не сразу понимали, что багаж этот очень неоднородный и разноплановый и потому не надо сбрасывать его с «парохода» своего нового, церковного бытия. Что-то в нем наверняка окажется отнюдь не вредным и для этого бытия, что-то – по-настоящему ценным, а что-то так даже и бесценным.

Маленькая, далеко не самая значительная, но притом очень заметная часть багажа – обычаи и традиции, сложившиеся в нашем Отечестве за советский период, или шире – обычаи и традиции современного секулярного общества. В том числе – праздники. Вроде бы это не так уж и важно для нас – мы-то ведь знаем праздники настоящие, наполненные глубочайшим духовным смыслом, напоминающие о наиболее значимых событиях священной истории и о тех людях, жизнь коих была подвигом и неопровержимым доказательством того, что все, что заповедует нам Господь и чего ожидает Он от нас, совершенно реально, исполнимо >>>

ОДИН ИЗ НЕСЕКРЕТНЫХ СЕКРЕТОВ

Исповедь. Фото: Ю. КаверУ многих святых отцов находим указание на то, как полезно, нет, даже необходимо, укорять себя. Наверное, даже не у многих, а решительно у всех – в той или иной форме. Непопулярный для нашего времени совет, и это еще слабо сказано. Сегодня, кого ни спроси, все уверены: ни в коем случае нельзя «занижать самооценку». Это, дескать, следствие комплексов и порождает новые комплексы. Надо, наоборот, адекватно свои способности и качества оценивать, никому не давать себя в обиду, всеми доступными способами защищать собственные честь и достоинство. Иначе пропадешь.

Неужели в те времена, когда святые отцы жили, все было настолько по-другому? Или они чего-то не понимали, ошибались то есть? Или это все из тех же пресловутых «технологий подавления и управления массами», в разработке и использовании которых Церковь неустанно обвиняют ее многоразличные оппоненты? Последнее – вряд ли. Ведь святые себя и вправду непрестанно укоряли и почитали «прахом и пеплом». И это не только из писаний, но и из самой жизни их явствует. Значит, как минимум, в этом никого не обманывали. Да и первое со вторым сомнительно… И Господь и сегодня, и вчера, и тысячу, и много тысяч лет тому назад один и Тот же. И мир не очень сильно в существе своем изменился. И мы в основном все те же, хоть и похуже, и понемощней предков своих. А насчет ошибок… Конечно, в чем-то частном, личном отцы порой могли заблуждаться, история об этом свидетельствует, но в том, в чем они все были между собой согласны,– никогда. А в отношении самоукорения – полнейший consensus patrum, иначе не скажешь >>>

ОБРАЗ ПУТЕШЕСТВУЮЩЕГО

Слушая порой, что говорят, пишут в наши дни про верующих людей (заслуженно или нет, неважно), — ощущаешь иногда вдруг непреодолимое желание узнать: а как лично ты выглядишь в глазах других людей? Нет, не потому, что так зависишь от постороннего мнения. И не оттого, что ищешь от людей славы. И не в силу каких-то неизжитых комплексов. И не из корысти… Совсем по-другой причине.

Когда же приближались дни взятия Его от мира. Он восхотел идти в Иерусалим; и послал вестников пред лицем Своим; и они пошли и вошли в селение Самарянское; чтобы приготовить для Него; но там не приняли Его, потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим (Лк. 9, 51-53).

Самарянам, жившим в этом селении, не понадобилось в этот раз слышать слова Христа, видеть дела Его. Им оказалось достаточно лишь Его внешнего облика, чтобы признать в НемПутешествующего в Иерусалим и на этом основании отказать в приюте и ночлеге.

И если посмотреть на историю Церкви Христовой, то нетрудно заметить, как похожи были на Господа и Учителя своего все Его истинные ученики — от апостолов до новомучеников ХХ столетия. У каждого из них был вид путешествующего в Иерусалим. В горний, небесный, разумеется. В Иерусалим, град земной, сегодня путешествуют многие и с разными целями. И среди них, к слову, далеко не всегда различишь паломников — разве что по внешним каким атрибутам и признакам.

Вот и хочется понять поэтому: как видят тебя другие люди? Угадывается ли и в тебе образпутешествующего? Или ты похож на кого угодно, только не на того, кто, по слову апостола, не имеет здесь пребывающего града, но грядущего взыскует (Евр. 13, 14)? >>>

СМЕРТЬ НА ПАСХУ

Один мой знакомый рассказал мне как-то поразивший сначала его, а потом и меня случай. НаПасху он был в храме за поздней литургией — хотел причастить еще маленького тогда внука.

К тому времени, когда на амвон вышел священник с Чашей, отворилась дверь баптистерия, и оттуда вышли несколько человек, которых, как оказалось, во время этой пасхальной литургии крестили. Впереди шел батюшка, затем высокий, худощавый с военной выправкой старик в черной шинели офицера военно-морского флота, а за ним, в свою очередь, все остальные. Было понятно, что идут они впервые причаститься Святых Христовых Таин. Но неожиданно случилось что-то страшное. Старик как-то чудно взмахнул руками, начал падать, пытаясь удержаться на ногах, схватился за фелонь священника, но все равно упал. Прихожане, в том числе и мой знакомый, бросились его поднимать, но оказалось, что он уже умер.

Согласно записи, сделанной в метрической книге, ему исполнилось 84 года. Судя по форме, которая была на нем, свою службу в военно-морском флоте он закончил в звании контр-адмирала. И вот так встретил свою смерть — в храме, на Пасху, сразу же после крещения, на пути к Чаше со Святыми Дарами…>>>

РАЗМЫШЛЕНИЯ У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ

Смерть всегда остается некоей величественной и пугающей человека тайной – сколько бы он ни знал о ней, сколько бы ни читал, ни слышал, ни сталкивался с ней, ни видел ее. Даже опыт пережитой клинической смерти не делает смерть как таковую более ясной и менее загадочной. Мы не знаем, как решается – не здесь, на земле, а на небесах, у Господа, – когда призвать человека в другую, вечную жизнь. Не знаем, когда этот призыв, на который невозможно не откликнуться, прозвучит в отношении наших близких, в отношении нас самих. Не знаем даже того, как именно умирает человек, что происходит с ним, почему еще за мгновение перед этим он был жив и вот – жизнь покинула его. Смерть не просто тайна, она еще и таинство.

А ведь это мгновение – мгновение умирания – так важно для нас, что ни с чем его больше и не сравнишь. Это момент истины, когда суммируется все, что собирал в себе, в своем сердце всю жизнь человек, когда определяется с предельной четкостью – где сейчас и каково его сокровище (см.: Мф. 6: 21). Это момент самого серьезного – последнего и оттого еще более серьезного – испытания: с чем будет отходить умирающий в иной мир: со страхом или радостью, с ропотом или благодарением, с молитвой или проклятием? И вопрос тут не только в том, конечно, легко или тяжело будет человеку умирать, хоть и это немаловажно. Вопрос в другом: смирение перед волей Божией, благодарение за все – и за болезнь, и за приближающуюся смерть – могут, вкупе с покаянием, спасти и того, кто жил не вполне исправно. А ропот на Бога, проклинание участи своей способны сами по себе душу погубить >>>

ОТ СЛОВ ТВОИХ…

«За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда» (Мф. 12: 36). Откуда такая строгость к словам? Точнее не к словам даже, а к нам – грешным и немощным людям? Неужели слово это так важно, так серьезно, так страшно, в конце концов? Что же это – и не говорить, может, лучше вообще ничего? Но это невозможно… Кто же тогда вообще спасется?

Такие вопросы рождаются чаще всего в сердце и поднимаются к устам человека, который, читая Евангелие, впервые всерьез задумывается об этом предостережении Спасителя. И, конечно, они требуют разрешения, потому что вопрос, оставшийся без ответа, сначала мучает, беспокоит, а потом… забывается.

Нет, наверное, ни у кого сомнения, что вообще грехи словом могут быть очень и очень тяжкими. Ложь, осуждение, клевета, речи недобрые, язвительные, ранящие сердце человека… Но ведь Господь говорит не об этом лишь, но и о праздных словах. Какой в них заключен грех, какое они в себе таят зло – для окружающих и для самого человека, их произносящего? И вообще – какое слово праздное?

Если посмотреть на контекст евангельской цитаты, то можно увидеть, что прежде речь идет охуле на Святого Духа, об устах, которые говорят от избытка сердца, о «злом сокровище» – то есть о том недобром, которое может быть в человеке сокровенно, о его внутренней сущности. А о словах праздных и об оправдании или осуждении «от слов» – уже после всего >>>

МАЛЕНЬКИЕ ХИТРОСТИ

Мы каждый раз отходим после исповеди от аналоя с Крестом и Евангелием с одним и тем же благим намерением: положить начало своему исправлению. Но что-то подсказывает нам, что как многажды это не удавалось, так может не удаться и сейчас. Это «что-то» двулико. С одной стороны, в этой подсказке звучит голос нашего опыта — горького, отрицательного, но совершенно реального. А с другой, нельзя не угадать в ней же голос врага, который покушается ввергнуть нас в расслабляющее, лишающее способность делать что-либо в принципе уныние. Причем тягостность сей двуликости очевидна: тут опыт выступает союзником искусителя: мы бы и рады супостату не поверить, но факты за него…

Однако могут точно так же выступить они и за нас — если правильно, разумно или, что то же, рационально к опыту подойти. Подвиг самоисправления — вообще самый многотрудный, какой только может подъять человек. Бороться ведь приходится не только и не столько со всевозможными внешними противниками (миром, диаволом, соблазнами), сколько со своими собственными греховными навыками, вредными привычками, с самим собой, в конце концов. А это очень тяжело — точно умирать приходится. И пусть не тебе самому, а лишь твоему ветхому человеку, но чувство такое — будто тебе >>>

МУЧИТЬ И ТРЕВОЖИТЬ СЕБЯ

Иногда замирает природа. В небе не видно птиц, не ощущается ни дуновения ветерка, выдающего движение воздуха; вокруг тихо, словно нет никого во всем мире, кроме тебя. Это пора дивного покоя, когда он обволакивает тебя, словно удивительно мягкое, теплое одеяло, не сковывающее движений, легкое, почти незаметное.

Иногда замирает жизнь. Ее течение замедляется, нет событий, встреч, словно сам ток времени останавливается. Это бывает нечасто. И это время так необходимо – чтобы обдумать то, на что обычно его не хватает, сделать то, до чего чаще всего не доходят руки. Осмотреться, никуда не спешить, не бежать…

А иногда замирает жизнь духовная. Точно душа засыпает, проваливается в ватный, лишающий способности и переживать, и чувствовать сон. И что бы ни делал ты, все словно через вату и воспринимаешь – и молишься «через вату», и каешься, и книги читаешь. Плохое это время. Нельзя долго в таком состоянии оставаться, надо выбираться, выходить из него. Оно похоже на замерзание на холодной равнине: идет выбившийся из сил, голодный, насквозь продрогший путник; останавливается отдохнуть, приваливается к какому-то холмику и… засыпает. Заносит его потихоньку снегом, а он и не чувствует этого, как и всего остального, впрочем. И уже не холодно, не голодно, уже хорошо. Только вот замедли в этом сне и больше не проснешься. И надо вставать и идти дальше, если, конечно, хочешь жить.

Вот то же и с замиранием жизни духовной. Смиришься с ним, решишь, что, «значит, так и надо», «и так можно жить», «все так живут», – и всё. Так и будешь «жить», не понимая уже, в чем разница между жизнью и существованием. А ведь есть она – и немалая. Нет, надо выкарабкиваться.

Только как? Вроде и делаешь все, что должен. Сказано ведь: и молишься, и читаешь, и в храм ходишь, и каешься. Ясно, если бы не делал ничего, а тут-то что? И правда – кажется, непонятно, в чем дело, что за беда. А раз непонятно, в чем причина беды, то и справиться с ней – как?

Бывает замирание от усталости. Но оно недолговременно и быстро проходит, стоит только передохнуть.

Бывает как естественное чередование состояний – большей и меньшей ревности, большей и меньшей горячности; такое чередование не только душе, но и телу нашему знакомо хорошо: не можем все время в одной мере пребывать. И в таком замирании тоже нет ничего страшного, оно столь же недолговременно, скоропреходяще >>>

ЗАЧЕМ МНЕ ЭТО БЫЛО НУЖНО?

Когда случается человеку согрешить – а случается, к прискорбию, нередко, – то наряду с прочими горькими мыслями приходит и такая: «Зачем? Зачем мне все это было нужно?» И, наверное, именно она особенно сильна и полезна как своего рода прививка от грехов последующих. Ведь и правда, как часто мы согрешаем не только в результате какого-то по-настоящему серьезного, пламенного искушения. Согрешаем не из-за того, что что-то неудержимо влекло нас к этому греху – так бывает, но далеко не всегда. И даже не потому согрешаем, что хотели чего-либо действительно сильно. А… просто, ни почему.

Приходит чувство раскаяния в совершенном, душа мучается, болит, переживает свою самоотчужденность от Бога. Сердце давит тоска, какая-то смутная, но хорошо ощутимая тревога, потерянность в настоящем, неуверенность в будущем, страх. Любая радость не радость уже, потому что отравлена этой внутренней горечью – послевкусием греха. Словом, обычное после падения – более или менее тяжкого – состояние.

И вот, знает человек, отчего плохо, знает и то, что выход из этого очередного кризиса есть, однако помучиться и пострадать, понести от Господа ту или иную «епитимью» придется. Но ради чего он на это себя обрек, для чего решился удалиться от любящего Отца в «страну далече»? Тут ясного ответа, по большей части, нет.

Когда заключает кто-нибудь сделку, то, живя в мире несовершенном, испорченном и лукавом, обязательно заботится, чтобы его не обманули, не подвели. И поэтому все проверяет заранее: хороший ли ему предлагается, скажем, товар, выгодные ли условия, не слишком ли с него высокую цену запросили? И если не прогадает человек, то радуется впоследствии, а если проведут его, переживает, огорчается. Но, по крайней мере, извлекает из ситуации опыт и впредь бывает осмотрительней, осторожней, лучше взвешивает все «за» и «против» >>>

СИНДРОМ ВОЙНЫ

Фото: Александр Неменов– Я понимаю, что мы на войне! Но надо же знать – кому я на ней подчиняюсь, в каком я звании, что думает мой генерал! – горячась, явно волнуясь, говорит вполне мирного вида и немолодой батюшка, с которым наши пути пересеклись на одном достаточно масштабном церковном мероприятии.

Говорит, к счастью, не мне, а кому-то еще в зале, где мы находимся. Я просто рядом и слышу это. И мне почему-то тревожно.

– Вы видите? Это самая настоящая война! И мы должны знать ее правила, должны научиться побеждать! Поражение – не наш удел.

Это уже батюшка помоложе, покрепче и в другом зале, на другой секции. И он не беседует с соседом, а обращается ко всей честной аудитории.

– Мы как разжатые пальцы на руке, а надо собраться – в кулак! Ведь идет война…

Это уже не батюшка, это ведущий одного из круглых столов.

А мне – все так же тревожно. Тревожно то ли оттого, что я слышу слово «война», слишком часто и слишком просто произносимое, то ли оттого, что не понимаю, не вижу чего-то, что понимают и видят о войне говорящие.

Нет, я ни в коем случае не оспариваю, что война между миром, во зле лежащим, между князем сего мира и Церковью идет, и что война эта лютая. Однако она перманентна, не было такого периода в истории христианства, когда бы она хоть ненадолго приостановилась. Она может принимать различные формы, быть явной или скрытой, но она постоянна. И я никак не могу понять – откуда этот энтузиазм при разговорах о войне? Откуда такое разгорячение, такая готовность – именно воевать? Откуда эта, не побоюсь сказать, радость?

У нас ведь есть поле, пространство нашей собственной, личной войны – со своими страстями, греховными навыками, со своей самостью, гордостью. Это та война, к которой мы непосредственно призваны Богом, за результаты которой в первую очередь дадим ответ. Эти результаты решат нашу участь в вечности – ни много, ни мало. Почему тут нет такой радости, такой горячности, такого энтузиазма? А ведь и, правда, нет…

Мне кажется, что эти войны – первая и вторая – очень тесно связаны. Не в том смысле, что одна является логическим продолжением другой. Наоборот: одна другую «заменяет». Или, точней, создает иллюзию такой замены >>>

ПРАВО НА ГРЕХ

Каждый христианин, который живет не безответственно, не бездумно, так или иначе старается внимать себе, обязательно рано или поздно начинает замечать определенные закономерности: что и как влияет на его духовное состояние, от чего зависит его твердость и постоянство в добродетели и, наоборот, удобопреклонность к пороку. И, конечно, он не может не анализировать: почему он снова впал в постылый уже душе грех, в котором каялся не десятки даже, а сотни, может быть, раз, от которого клятвенно и решительно обещал отстать. И Богу обещал, и духовнику, и близким, коим этот грех досаждает. И себе самому, конечно.

Видит человек, понимает задним числом, как протянулась эта злосчастная цепочка – от чего-то совершенно невинного еще, от какого-то малозначащего пустяка к причиняющему всему его естеству нестерпимую боль падению. Сначала мысль о том, что очень устал, что сил так жить, так работать больше нет, что надо наконец отдохнуть, расслабиться… Нет, не помолиться, не почитать, ведь это тоже труд, о котором даже думать не хочется. А просто поваляться, ничего не делая, посмотреть какой-нибудь препустейший сериал, ведь это так разгружает голову, снимает напряжение. Потом становится понятно, что голова не разгружается, напряжение никуда не уходит, перед глазами пляшут какие-то образы из бездн телеэфира, сознание словно растягивается в разные стороны помыслами смутными, беспорядочными, сердце чувствами обуревается весьма различными. И так тревожно, и беспокойно так… Мелькает мысль, что ошибка все это – помолиться надо было, в крайнем случае – просто лечь и уснуть. Но и другая мелькает: «поздно теперь…». И уныние, словно облако свинцовое наползает. Ноги сами ведут к холодильнику, а там от гостей осталось кое-что – коньяка бутылка почти непочатая… А потом еще большее уныние и горькое осознание, что снова надо идти на исповедь и снова каяться в том же самом, словно безумный ты какой-то. Ну а коли не безумный, то абсолютно безвольный – точно. Это с теми, у кого с зеленым и древним змием отношения давние и проблемные.

Или… Или видит человек, что товарищ его по работе что-то делает не так. И уверенно так делает, с чувством, одним словом профессионал. И так хочется высказать ему все по этому поводу… Но опыт-то подсказывает: и товарищ темпераментный, огонь просто, и ты говорить так, чтобы не обидеть, не умеешь. Лучше уж промолчать. Да нет, скажу – это его дело, обижаться или нет, он сам виноват, а я то что? И пошло, поехало, до такого договорились, что в прежние времена без дуэли бы дело не обошлось. И тут ее в общем чудом лишь избежали. Опять уныние и мысль: «Ну вот, все то же!». Это у кого с языком проблемы. А у кого их нет? >>>

КАК ЖЕ БЫТЬ?

Виктор Васнецов. Витязь на распутье. 1882. ГРМ, СПбОдин из самых распространенных вопросов, которые слышит священник на исповеди или просто в беседе, это вопрос: «А как заставить себя?..». То есть — «Все понимаю, знаю, что должно делать, знаю, почему это необходимо, но заставить себя не могу».

И правда — как заставить себя смириться, если ты горд? Как заставить себя промолчать, когда слово рвется наружу? Или, наоборот, понудить себя говорить, когда малодушие одолевает, когда последствий боишься, а совесть между тем настаивает: «Скажи!»?

Воля парализована, сил нет, ты, словно расслабленный евангельский, только не несут тебя любезные друзья на одре, не разбирают кровли, не опускают к ногам Спасителя, не ходатайствуют о твоем исцелении. Как же быть?

И не сделает никто шага вперед за тебя, не примет решения, которое лишь ты можешь принять, не помилует тебя, как говорил преподобный Антоний, «если прежде сам себя не помилуешь». То есть если не сотворишь того, что милость Божию к тебе привлечет.

Я помню, что когда смотрел в детстве по телевизору фильмы о войне, то часто думал: «А как же они так встают в атаку, поднимаются из окопов под градом пуль, видя, как падают на землю их бездыханные товарищи, понимая, что могут в любое мгновение занять место рядом с ними?». И потом думал об этом, когда повзрослел. И еще позже, когда самому случалось бывать там, где война шла, хоть и не была официально объявлена.

А затем как-то соединилось это вместе — вопрос «как заставить себя» и тот факт, что распрямляется человек в бою во весь рост и идет навстречу верной смерти. И пришло понимание, что раз на «обычной» войне возможно это, то тем более — на войне духовной, когда всего лишь навсего трудно, но далеко не так страшно. Человек может очень многое. Может просто взять и… понудить себя, поднять за шкирку, вытащить за косичку из болота, как легендарный барон Мюнхгаузен >>>