Posts tagged ‘Духовная жизнь’

ОТ СЛОВ ТВОИХ…

«За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда» (Мф. 12: 36). Откуда такая строгость к словам? Точнее не к словам даже, а к нам – грешным и немощным людям? Неужели слово это так важно, так серьезно, так страшно, в конце концов? Что же это – и не говорить, может, лучше вообще ничего? Но это невозможно… Кто же тогда вообще спасется?

Такие вопросы рождаются чаще всего в сердце и поднимаются к устам человека, который, читая Евангелие, впервые всерьез задумывается об этом предостережении Спасителя. И, конечно, они требуют разрешения, потому что вопрос, оставшийся без ответа, сначала мучает, беспокоит, а потом… забывается.

Нет, наверное, ни у кого сомнения, что вообще грехи словом могут быть очень и очень тяжкими. Ложь, осуждение, клевета, речи недобрые, язвительные, ранящие сердце человека… Но ведь Господь говорит не об этом лишь, но и о праздных словах. Какой в них заключен грех, какое они в себе таят зло – для окружающих и для самого человека, их произносящего? И вообще – какое слово праздное?

Если посмотреть на контекст евангельской цитаты, то можно увидеть, что прежде речь идет охуле на Святого Духа, об устах, которые говорят от избытка сердца, о «злом сокровище» – то есть о том недобром, которое может быть в человеке сокровенно, о его внутренней сущности. А о словах праздных и об оправдании или осуждении «от слов» – уже после всего >>>

МАЛЕНЬКИЕ ХИТРОСТИ

Мы каждый раз отходим после исповеди от аналоя с Крестом и Евангелием с одним и тем же благим намерением: положить начало своему исправлению. Но что-то подсказывает нам, что как многажды это не удавалось, так может не удаться и сейчас. Это «что-то» двулико. С одной стороны, в этой подсказке звучит голос нашего опыта — горького, отрицательного, но совершенно реального. А с другой, нельзя не угадать в ней же голос врага, который покушается ввергнуть нас в расслабляющее, лишающее способность делать что-либо в принципе уныние. Причем тягостность сей двуликости очевидна: тут опыт выступает союзником искусителя: мы бы и рады супостату не поверить, но факты за него…

Однако могут точно так же выступить они и за нас — если правильно, разумно или, что то же, рационально к опыту подойти. Подвиг самоисправления — вообще самый многотрудный, какой только может подъять человек. Бороться ведь приходится не только и не столько со всевозможными внешними противниками (миром, диаволом, соблазнами), сколько со своими собственными греховными навыками, вредными привычками, с самим собой, в конце концов. А это очень тяжело — точно умирать приходится. И пусть не тебе самому, а лишь твоему ветхому человеку, но чувство такое — будто тебе >>>

МУЧИТЬ И ТРЕВОЖИТЬ СЕБЯ

Иногда замирает природа. В небе не видно птиц, не ощущается ни дуновения ветерка, выдающего движение воздуха; вокруг тихо, словно нет никого во всем мире, кроме тебя. Это пора дивного покоя, когда он обволакивает тебя, словно удивительно мягкое, теплое одеяло, не сковывающее движений, легкое, почти незаметное.

Иногда замирает жизнь. Ее течение замедляется, нет событий, встреч, словно сам ток времени останавливается. Это бывает нечасто. И это время так необходимо – чтобы обдумать то, на что обычно его не хватает, сделать то, до чего чаще всего не доходят руки. Осмотреться, никуда не спешить, не бежать…

А иногда замирает жизнь духовная. Точно душа засыпает, проваливается в ватный, лишающий способности и переживать, и чувствовать сон. И что бы ни делал ты, все словно через вату и воспринимаешь – и молишься «через вату», и каешься, и книги читаешь. Плохое это время. Нельзя долго в таком состоянии оставаться, надо выбираться, выходить из него. Оно похоже на замерзание на холодной равнине: идет выбившийся из сил, голодный, насквозь продрогший путник; останавливается отдохнуть, приваливается к какому-то холмику и… засыпает. Заносит его потихоньку снегом, а он и не чувствует этого, как и всего остального, впрочем. И уже не холодно, не голодно, уже хорошо. Только вот замедли в этом сне и больше не проснешься. И надо вставать и идти дальше, если, конечно, хочешь жить.

Вот то же и с замиранием жизни духовной. Смиришься с ним, решишь, что, «значит, так и надо», «и так можно жить», «все так живут», – и всё. Так и будешь «жить», не понимая уже, в чем разница между жизнью и существованием. А ведь есть она – и немалая. Нет, надо выкарабкиваться.

Только как? Вроде и делаешь все, что должен. Сказано ведь: и молишься, и читаешь, и в храм ходишь, и каешься. Ясно, если бы не делал ничего, а тут-то что? И правда – кажется, непонятно, в чем дело, что за беда. А раз непонятно, в чем причина беды, то и справиться с ней – как?

Бывает замирание от усталости. Но оно недолговременно и быстро проходит, стоит только передохнуть.

Бывает как естественное чередование состояний – большей и меньшей ревности, большей и меньшей горячности; такое чередование не только душе, но и телу нашему знакомо хорошо: не можем все время в одной мере пребывать. И в таком замирании тоже нет ничего страшного, оно столь же недолговременно, скоропреходяще >>>

ЗАЧЕМ МНЕ ЭТО БЫЛО НУЖНО?

Когда случается человеку согрешить – а случается, к прискорбию, нередко, – то наряду с прочими горькими мыслями приходит и такая: «Зачем? Зачем мне все это было нужно?» И, наверное, именно она особенно сильна и полезна как своего рода прививка от грехов последующих. Ведь и правда, как часто мы согрешаем не только в результате какого-то по-настоящему серьезного, пламенного искушения. Согрешаем не из-за того, что что-то неудержимо влекло нас к этому греху – так бывает, но далеко не всегда. И даже не потому согрешаем, что хотели чего-либо действительно сильно. А… просто, ни почему.

Приходит чувство раскаяния в совершенном, душа мучается, болит, переживает свою самоотчужденность от Бога. Сердце давит тоска, какая-то смутная, но хорошо ощутимая тревога, потерянность в настоящем, неуверенность в будущем, страх. Любая радость не радость уже, потому что отравлена этой внутренней горечью – послевкусием греха. Словом, обычное после падения – более или менее тяжкого – состояние.

И вот, знает человек, отчего плохо, знает и то, что выход из этого очередного кризиса есть, однако помучиться и пострадать, понести от Господа ту или иную «епитимью» придется. Но ради чего он на это себя обрек, для чего решился удалиться от любящего Отца в «страну далече»? Тут ясного ответа, по большей части, нет.

Когда заключает кто-нибудь сделку, то, живя в мире несовершенном, испорченном и лукавом, обязательно заботится, чтобы его не обманули, не подвели. И поэтому все проверяет заранее: хороший ли ему предлагается, скажем, товар, выгодные ли условия, не слишком ли с него высокую цену запросили? И если не прогадает человек, то радуется впоследствии, а если проведут его, переживает, огорчается. Но, по крайней мере, извлекает из ситуации опыт и впредь бывает осмотрительней, осторожней, лучше взвешивает все «за» и «против» >>>

О ДУХОВНОМ СМЫСЛЕ ПРЕОДОЛЕНИЯ СМУТЫ

В очередном выпуске программы «Слово пастыря», который вышел в эфир в канун праздника Казанской иконы Божией Матери и Дня народного единства, Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл размышляет о духовном значении событий 400-летней давности, когда в России была преодолена Смута.

Мы выходим в эфир в канун замечательного события. Завтра 4 ноября, день Казанской иконы Божией Матери, День народного единства — наш общенациональный праздник, который установлен в честь освобождения Кремля, а затем Москвы и всей России, от польской интервенции, преодоления Смуты. В этом году мы празднуем 400-летие этого великого события. Я хотел бы несколько слов сказать именно по этому поводу.

Что произошло 400 лет тому назад? Произошло избавление страны, народа нашего от погибели. Мы были на волосок от исторической трагедии, от уничтожения страны, от потери ее суверенитета, от ассимиляции Православия католичеством — в общем, от национального уничтожения.

История хорошо известна. После смерти Иоанна Грозного началась череда проблем, связанных с желанием тех или иных боярских кланов добиться власти, войти во власть, — особенно после смерти Федора Ивановича, сына царя Ивана Грозного. Не буду рассказывать вам про все эти исторические перипетии — и прочитать об этом можно, да и многие из вас все это хорошо знают >>>

 

СИНДРОМ ВОЙНЫ

Фото: Александр Неменов– Я понимаю, что мы на войне! Но надо же знать – кому я на ней подчиняюсь, в каком я звании, что думает мой генерал! – горячась, явно волнуясь, говорит вполне мирного вида и немолодой батюшка, с которым наши пути пересеклись на одном достаточно масштабном церковном мероприятии.

Говорит, к счастью, не мне, а кому-то еще в зале, где мы находимся. Я просто рядом и слышу это. И мне почему-то тревожно.

– Вы видите? Это самая настоящая война! И мы должны знать ее правила, должны научиться побеждать! Поражение – не наш удел.

Это уже батюшка помоложе, покрепче и в другом зале, на другой секции. И он не беседует с соседом, а обращается ко всей честной аудитории.

– Мы как разжатые пальцы на руке, а надо собраться – в кулак! Ведь идет война…

Это уже не батюшка, это ведущий одного из круглых столов.

А мне – все так же тревожно. Тревожно то ли оттого, что я слышу слово «война», слишком часто и слишком просто произносимое, то ли оттого, что не понимаю, не вижу чего-то, что понимают и видят о войне говорящие.

Нет, я ни в коем случае не оспариваю, что война между миром, во зле лежащим, между князем сего мира и Церковью идет, и что война эта лютая. Однако она перманентна, не было такого периода в истории христианства, когда бы она хоть ненадолго приостановилась. Она может принимать различные формы, быть явной или скрытой, но она постоянна. И я никак не могу понять – откуда этот энтузиазм при разговорах о войне? Откуда такое разгорячение, такая готовность – именно воевать? Откуда эта, не побоюсь сказать, радость?

У нас ведь есть поле, пространство нашей собственной, личной войны – со своими страстями, греховными навыками, со своей самостью, гордостью. Это та война, к которой мы непосредственно призваны Богом, за результаты которой в первую очередь дадим ответ. Эти результаты решат нашу участь в вечности – ни много, ни мало. Почему тут нет такой радости, такой горячности, такого энтузиазма? А ведь и, правда, нет…

Мне кажется, что эти войны – первая и вторая – очень тесно связаны. Не в том смысле, что одна является логическим продолжением другой. Наоборот: одна другую «заменяет». Или, точней, создает иллюзию такой замены >>>

ПРАВО НА ГРЕХ

Каждый христианин, который живет не безответственно, не бездумно, так или иначе старается внимать себе, обязательно рано или поздно начинает замечать определенные закономерности: что и как влияет на его духовное состояние, от чего зависит его твердость и постоянство в добродетели и, наоборот, удобопреклонность к пороку. И, конечно, он не может не анализировать: почему он снова впал в постылый уже душе грех, в котором каялся не десятки даже, а сотни, может быть, раз, от которого клятвенно и решительно обещал отстать. И Богу обещал, и духовнику, и близким, коим этот грех досаждает. И себе самому, конечно.

Видит человек, понимает задним числом, как протянулась эта злосчастная цепочка – от чего-то совершенно невинного еще, от какого-то малозначащего пустяка к причиняющему всему его естеству нестерпимую боль падению. Сначала мысль о том, что очень устал, что сил так жить, так работать больше нет, что надо наконец отдохнуть, расслабиться… Нет, не помолиться, не почитать, ведь это тоже труд, о котором даже думать не хочется. А просто поваляться, ничего не делая, посмотреть какой-нибудь препустейший сериал, ведь это так разгружает голову, снимает напряжение. Потом становится понятно, что голова не разгружается, напряжение никуда не уходит, перед глазами пляшут какие-то образы из бездн телеэфира, сознание словно растягивается в разные стороны помыслами смутными, беспорядочными, сердце чувствами обуревается весьма различными. И так тревожно, и беспокойно так… Мелькает мысль, что ошибка все это – помолиться надо было, в крайнем случае – просто лечь и уснуть. Но и другая мелькает: «поздно теперь…». И уныние, словно облако свинцовое наползает. Ноги сами ведут к холодильнику, а там от гостей осталось кое-что – коньяка бутылка почти непочатая… А потом еще большее уныние и горькое осознание, что снова надо идти на исповедь и снова каяться в том же самом, словно безумный ты какой-то. Ну а коли не безумный, то абсолютно безвольный – точно. Это с теми, у кого с зеленым и древним змием отношения давние и проблемные.

Или… Или видит человек, что товарищ его по работе что-то делает не так. И уверенно так делает, с чувством, одним словом профессионал. И так хочется высказать ему все по этому поводу… Но опыт-то подсказывает: и товарищ темпераментный, огонь просто, и ты говорить так, чтобы не обидеть, не умеешь. Лучше уж промолчать. Да нет, скажу – это его дело, обижаться или нет, он сам виноват, а я то что? И пошло, поехало, до такого договорились, что в прежние времена без дуэли бы дело не обошлось. И тут ее в общем чудом лишь избежали. Опять уныние и мысль: «Ну вот, все то же!». Это у кого с языком проблемы. А у кого их нет? >>>

КАК ЖЕ БЫТЬ?

Виктор Васнецов. Витязь на распутье. 1882. ГРМ, СПбОдин из самых распространенных вопросов, которые слышит священник на исповеди или просто в беседе, это вопрос: «А как заставить себя?..». То есть — «Все понимаю, знаю, что должно делать, знаю, почему это необходимо, но заставить себя не могу».

И правда — как заставить себя смириться, если ты горд? Как заставить себя промолчать, когда слово рвется наружу? Или, наоборот, понудить себя говорить, когда малодушие одолевает, когда последствий боишься, а совесть между тем настаивает: «Скажи!»?

Воля парализована, сил нет, ты, словно расслабленный евангельский, только не несут тебя любезные друзья на одре, не разбирают кровли, не опускают к ногам Спасителя, не ходатайствуют о твоем исцелении. Как же быть?

И не сделает никто шага вперед за тебя, не примет решения, которое лишь ты можешь принять, не помилует тебя, как говорил преподобный Антоний, «если прежде сам себя не помилуешь». То есть если не сотворишь того, что милость Божию к тебе привлечет.

Я помню, что когда смотрел в детстве по телевизору фильмы о войне, то часто думал: «А как же они так встают в атаку, поднимаются из окопов под градом пуль, видя, как падают на землю их бездыханные товарищи, понимая, что могут в любое мгновение занять место рядом с ними?». И потом думал об этом, когда повзрослел. И еще позже, когда самому случалось бывать там, где война шла, хоть и не была официально объявлена.

А затем как-то соединилось это вместе — вопрос «как заставить себя» и тот факт, что распрямляется человек в бою во весь рост и идет навстречу верной смерти. И пришло понимание, что раз на «обычной» войне возможно это, то тем более — на войне духовной, когда всего лишь навсего трудно, но далеко не так страшно. Человек может очень многое. Может просто взять и… понудить себя, поднять за шкирку, вытащить за косичку из болота, как легендарный барон Мюнхгаузен >>>